Belona Ferne

"Анабиоз отрицаний"

-  11  -
        
       Снова и снова убеждаюсь, что твой отъезд ведет за собой протекание серых тонов на палитру глав моих. Я делаюсь пустоватой, а иногда неприятно пробегают короткие судороги раздражительности, и тогда просто готова бежать куда-нибудь в лес. Но хорошо, что его здесь нет, а то бы днями так и бродила под деревьями.

Когда уже придет такое время,
что я смогу себе принадлежать?
Все по себе и мерить, и решать,
а не нести чужих желаний бремя.

Как можно столько долго  выносить
нервозность, отчуждение, небрежность!
Я этой злобной стужи неизбежность
устала мыслью пламенной гасить.

Свои желанья вечно обрывать
устала я, свои стремленья, чувства,
а посему уж нестерпимо грустно
мне этот мир хвалебно воспевать. 
 
      Но вот ты здесь!
      Пора умыть душу успокоением и твоей новой улыбкой. Ах да, ты ведь не знаешь этой своей улыбки, которая родилась от смотрения на маленькую Клелею!
      У-у-у… Не умереть бы от испуга!
      Под окном взрывают петарды, и я всякий раз вздрагиваю, воспринимаю это как что-то страшное. Время такое, что порой и грубые шутки усиливают чувство опасности. Но постараюсь расслабиться.
      Вспомнила, дедушка мой говорил: «Самое невыносимое в бедности – это то, что ты должен сам открывать двери всякому вздумавшему нарушать твой покой». Ах, знал бы он, каково жить рядом с варварами! Хотя хорошо, что он этого не знал.
     Прощай мне бурчание, ведь я в эти дни словно заядлый игрок, которого не пускают к рулетке. И это когда Мыслитель в игре сдает! Я смотрю досадливо, но не шевельнусь в сторону содействия. Какая-то азиатская медлительность, терпеливость ли разыгралась во мне.
     О, давай и поговорим на какую-нибудь восточную тему. Это значит, что нужно и душой, и ощущениями уйти в летнюю благодать.
    Ухожу с радостью.

     В городе одном, где так часто ночные пляжи ласкает мёртвая зыбь теплого моря, а по вечерам на берегу так тихо и пустынно, что хочется плакать от обиды за людей, лишающих себя истинного блаженства, отдыхала я вольно, пренебрегая строгими канонами образа жизни восточного мира. Например, не боясь осуда, могла прийти на предзакатную набережную и, сев на белую скамью среди ковров из чайных роз, отдаться полному слиянию с благоухающей аурой пышных цветов и густым запахом морской флоры.
    Так было и на этот раз. Я опустилась на длинную скамейку, на противоположном конце которой уже кто-то сидел, и, почувствовав себя в полной благодати, расслабилась. Вокруг было тихо, и только шуршанье гальки от слабого прибоя за парапетом напоминало, что все в мире живо.
Но… скоро я заметила, что в моем направлении приближается несколько мужчин. Чтобы обезопасить себя, я обратилась к молчаливо и как-то отрешённо сидящему человеку на противоположном конце скамьи -  мол, не может ли он сесть рядом, дабы меня никто не беспокоил? Мужчина согласно кивнул и пересел ко мне. Теперь я могла упиваться чудным вечером, морем и окружением роз, ничего не опасаясь. Сосед, явно вторя моим ощущениям, тоже молча утопал в неге и освобождении ото всего на свете.
      Так, не произнеся и звука, мы просидели неизвестно сколько времени. Но пришел миг, мы встали и, не сговариваясь, пошли с набережной по направлению к большому белому зданию восточной архитектуры.
     Уже зажглись фонари, и улица сияла, как предпраздничный, торжественный стол. Посверкивали проносящиеся бесшумно автомобили, маняще помигивали огни парадных витрин – все было по-домашнему уютно и истинно южно. Только вот люди будто исчезли из этого рая.
      По-прежнему молча мы направились к влажному крыльцу ресторана. Я шла перед моим спутником,  словно условясь, что мы являем пару, причем до такой степени близкую, что все давно спрошено и высказано.
     В зале было почти пусто. Мы прошли и сели за столик у распахнутого окна. Как бы подыгрывая нам, официант молча разложил передо мной громадное красочное меню. Когда я стала растерянно перебирать глазами перечень блюд, он молча указал пальцем на то, что следует заказать. Я согласно подняла глаза на официанта, а мой попутчик одобрительно кивнул. Официант стаял, а мы продолжали смотреть в мир, что был так прекрасен в своем всепонимании без слов.
     Теперь я могла рассмотреть моего спутника, и он тоже смотрел на меня, смотрел спокойно и просто.
     Мужчина был несомненно восточного типа: густые, блестящими кольцами, очень темные волосы обрамляли удивительно чистое, со скульптурно правильными чертами лицо. Красивые серые глаза смотрели проницательно, и сигарета в довольно тонких волевых губах горела неторопливым огнем, подтверждая достоинство и безукоризненность изящных, но достаточно мужественных рук. Как-то разом увидев все это, я испытала тихую радость удовлетворения случайным совпадением вкусов. Мужчина также, рассмотрев меня, улыбнулся.
      Как из воздуха, появился официант и начал расставлять блюда. На больших плоских тарелках с тончайшими, густо расписанными золотом краями лежали букетики из разных овощей, а посредине, на горке огненно-оранжевой жареной моркови, блаженствовали куски янтарно-прозрачной подрумяненной белуги. В золоченые бокалы, что словно только из-под руки искусного чеканщика, маг пиршеств налил прозрачней родниковой воды вино и рядом поставил хрустальные вазы с рубиново-красным гранатовым соком.
     Теперь мы не могли не улыбнуться, и улыбки ответили сиянию перстней на наших охристо-загоревших пальцах.
     Опять бесконечно долго сидели мы, как два Бога, и радовались сотворенному случаем.
      Когда же вновь захотелось свежести ночной, мы вышли. Постояв и посмотрев благодарно глаза в глаза, мы подошли к автомобилю, что словно поджидал кого-то. Незнакомец открыл дверцу, и я села. Бережно её прикрыв, он уронил руки и смотрел, смотрел… словно вслед улетающей сказочной птице.
       Машина покатилась, и я, мысленно оглянувшись, совершенно осчастливленная, исчезла в тоннеле ночной улицы, круто уходящей от моря вверх.
       Как забываешь чарующий сон, так и я забыла этот вечер, но что-то похожее на отсвет магического огня оставалось в душе, давая чувствам бесконечное удовлетворение, несущее состояние надежности.
      
      В начало какого странного воспоминания ввожу я себя среди этой кромешной стылости, и хочешь ли ты, чтобы я продолжила этот рассказ, где тема случая доводится не только до совершенства, но и почти до мистики? (продолжение)